Особое мнение: Сердце этой страны перестало биться

«Та страна, которую мы знали и любили, умерла». Писатель Виктор Мартинович — о белорусской анонимности зла и своем пессимизме.

С Виктором Мартиновичем беседует журналист “Свабоды» Виталь Цыганков (перевод: «БП»).

— Как дела с «Революцией»? Я, конечно, имею ввиду ваш последний роман, у которого уже были проблемы. Не боитесь попасть в список «экстремистской» литературы?

— Поскольку книга сейчас продается в государственных книжных магазинах — я так понимаю, что те, от кого зависела ее судьба, осознали, что это художественное произведение, действие которого происходит в Москве, в нулевые годы. И запрещать его не следует. Тем более что история запрета моего первого романа «Паранойя» только добавила ему интереса.

«Революция» читается, активно комментируется. Надо сказать, что многих разочаровывает определенный пессимистический мессидж, который есть в романе, многие ждали какого-то ободрения. Как выразился один из читателей, это история преобразования хорошего человека в плохого через причастность к определенной власти.

Роман сейчас вышел в России, продается во всех московских книжных магазинах, в Доме книги, его успех в Германии впечатляет, так как мы попали на телевидение, были рецензии в очень престижных изданиях.

— Как раз насчет пессимизма… Несколько ваших последних интервью и высказываний как раз наполнены этим самым пессимизмом. Конечно, вы скажете, что это на самом деле реализм и объективная оценка ситуации. Но можно спорить насчет уместности и своевременности каких-то оценок. 

Человеку, который умирает, совсем не обязательно ежедневно напоминать, что он умирает. Но вы настаиваете на своих оценках, так как это ваши точные ощущения, и вы не хотите от них отступать, даже если это «неполиткорректно» или несвоевременно?

— За счет излишнего оптимизма могут случиться личные ошибки у людей, которые не осознают, где оказались. Да, человеку, который умирает, не следует говорить, что он умирает. Но ему нужно сказать, что он умирает, если он этого не понимает. И если ты знаешь, что ты смертельно болен, то строишь свою жизнь по-другому.

Я прекрасно осознаю, что некоторые мои интервью могут быть демотивирующими, и поэтому я стараюсь не бряцать этими словами слишком много. Но когда я вижу… Это было особенно актуально летом, когда все обезумели от очень трогательного единства, которое всех захватило. 

Я тогда был просто вынужден обратить внимание на то, что этот карнавал имеет чуточку похоронный оттенок. Кем бы я был, если бы об этом не предупредил? Возможно, много вещей лучше видны человеку, читающему книги, а не человеку, читающему телеграмм-каналы.

Но ваш упрек я принимаю. Я понимаю, что любые слова моделируют реальность, не столько отражают ее, сколько задают определенное настроение. Я знаю, что есть люди, которые очень внимательно слушают меня.

Однако это не тот момент, когда я могу сказать что-то утешительное. Ведь если я скажу что-то утешительное и кто-то из-за это поступит так, что это искалечит судьбу человека, я буду испытывать огромную ответственность. Большую, чем ответственность, вытекающая из того, что я никого не подбадриваю.

— Некоторые ваши произведения с определенной долей условности можно назвать антиутопией («Мова», «Ноч», да и «Паранойя»). И вы теперь, возможно, не можете избежать соблазна, чтобы не находить в нынешней белорусской жизни параллели с вашими произведениями. 

Не кажется ли, что мы углубляемся в какую-то антиутопию и людям остается гадать, или это Оруэлл, или Гаксли, или Мартинович?

— Роман «Мова» был написан как предупреждение. Он был написан ради того, чтобы будущее, которое там описано, никогда не состоялось. То, что сейчас происходит с культурными мероприятиями, с любым действием, имеющим признаки беларускости — это осуществление сценария, описанного в «Мове». И роль Китая в Беларуси растет, «Чайна-тауна» пока нет, но он будет.

Я чувствую сейчас, что сердце этой страны перестало биться. Та страна, которую мы знали, которую любили — умерла, больше не существует. Мы сейчас находимся в состоянии чистилища. И мы можем из этого чистилища пойти в ад (и все к этому идет), а можем пойти в рай.

Я человек культурный, я живу культурой. И теперь все, что я любил, либо запрещено, либо невозможно. Я этого не предсказывал, ведь то, что происходит сейчас, простирается дальше любой моей фантазии, даже самой мрачной.

— События в Беларуси рождают много философских раздумий, например, насчет того, что можно сделать с людьми за относительно короткое время — в Европе, в 21-м веке. 

Возможно, даже самые пессимистичные личности не могли представить те масштабы зверств и пыток, которые произошли в Беларуси в 2020-м. Как такое стало возможно?

— Чтобы такое стало возможным, нужно было одно условие — анонимность. Ощущение, что ты это делаешь, как какой-то винтик в системе. Кстати, об этом есть песня в новом альбоме Лявона Вольского

Анонимность зла — это самое страшное, это даже страшнее банальности зла, о которой писала Арендт. Эйхман точно знал, что он делает, какие приказы выполняет. А в случае анонимности зла «Эйхман» исчезает, все делает какая-то анонимная, невидимая структура. 

И человек, превратившийся в структуру, способен на большее зло, ведь он становится функцией.

— При этом, если им дается приказ быть спокойными и вежливыми, — то они могут быть такими. И в остальном, не служебной жизни они, возможно, обычные люди, мужья и родители. Но если им дается разрешение «задержанных не жалеть» — они мгновенно могут стать зверями.

— У меня есть на эту тему роман «Сьцюдзёны вырай». Там именно это преобразование людей нормальных, семейных, в людей функциональных описано. Мне нечего добавить.

— Был ли вариант, что этот режим мог бы пройти определенную эволюцию и превратиться в нечто более спокойное и гуманное? Или был возможен только нынешний путь — система от нас не уйдет без крови и страданий?

— Трагедия в том, что я не считаю, что система уходит. То, что мы наблюдаем сейчас, — это скорее укрепление системы, преобразование топи в бетон. 

Если бы не было августовских событий, то, конечно, было бы менее страшно. Но ситуация бы законсервировалась, то вялое безвременье, в котором мы жили, сохранилось бы навсегда. Сейчас есть небольшой шанс, что определенные люди, которые принимали не очень активное участие в событиях 2020-го, открутят назад, что будет какая-то оттепель.

Но у меня нет даже близкого ощущения, что система уходит, что есть какие-то шансы на то, что идеи, которые царили в августе, победят. Мы видим, как весь этот «движ», все, что было фундаментом перемен, этот креативный класс людей, сейчас просто либо вытеснен за пределы страны, либо переведен в состояние пассивности. 

Каких-то двигателей, которые позволяли бы считать, что что-то будет меняться, я не вижу. Номенклатура, оставшаяся в системе, укрепилась до состояния бетона, это не дает надежд, что будут изменения изнутри. И чем больше идет давление извне, тем больше укрепляется эта система.

— Сейчас мы имеем книги, которые признаются экстремистскими, уголовные дела за картину, закрытые выставки. Режим борется с культурой и символами как знаком и маркером оппозиционности? Или, может, сама культура и история уже стали врагом, даже без признаков оппозиционности?

— Действительно, есть что-то принципиально новое. Ранее боролись с бело-красно-белым флагом как с маркером оппозиционности. Но сейчас это не борьба с признаками. Они осознали, что культура — это для власти основной вызов. 

Когда у меня спрашивают: Неужели власть не осознает последствий от того, что уезжают самые лучшие, яркие и талантливые, разве власти не понимают, что это ослабляет нашу культуру? — то я отвечаю: Нет, это сделано намеренно. 

Они почувствовали, что культура — это первичный вызов. Что именно культура привела постепенно к новой ситуации. Поэтому и идет борьба с культурой как таковой — как это было с выставкой о медиках.

Но страна должна жить. И страна живет не только тракторами, она живет культурой. Ощущение жизни возникает только от того, что бурлит какое-то культурное течение. И это сейчас полностью исключено государством. 

Невозможно не только театральное мероприятие, невозможно даже книжную презентацию, художественную выставку провести. И это то, что отличает наше время от времен 10-летней давности.