Как устроить историческую катастрофу: чем грозит роковое противостояние режима с обществом

Аналитик Сергей Чалый объясняет, почему избранный Лукашенко путь на уничтожение оппонентов приведет к исторической катастрофе.

Беларусь оказалась в состоянии длительного противостояния двух противоборствующих групп, и обе стороны готовы на многое, чтобы доказать свое превосходство и историческую правоту. Реально ли это? В чем опасность «окончательных решений» проблемных вопросов и при чем тут песня для «Евровидения»?

О сиюминутном и вечном говорим с Сергеем Чалым в 411-й передаче «Экономика на пальцах».

Идейно чуждая отрасль. Чем опасны айтишники и что опасно для них

Во вторник, 16 марта, состоялось долгожданное совещание по ИТ-отрасли, где силовиков было едва ли не больше, чем экономистов, а самих айтишников и вовсе не было. Опасения за отрасль были серьезные — с учетом идеологической обработки, выполненной накануне депутатом Сергеем Клишевичем, напомнившим, как «их руками были созданы технические средства для фальсификации выборов, как через отдельные компании распределялись деньги для протеста, как работникам милиции предлагали работу в ИТ в качестве взятки за измену государству и как эти люди взахлеб обсуждали переезд из страны после поражения, демонстрируя брезгливость к победившей „колхозной“ власти».

— Вот так досталось гегемону буржуазно-демократической революции, которым оказалось ИТ. То есть уволиться в знак протеста против насилия означает измену родине. Несложно догадаться, что в его [Клишевича] представлении является служением родине, — парирует Сергей Чалый.

Депутат Клишевич заявил, что «мы не можем иметь внутри страны целый анклав, который никак не зависит от национальной экономики, имеет гигантский разрыв в доходах с основным населением и очень невнятное идеологическое наполнение».

— Тезис очень хитро скроен, — отмечает Чалый. — Признается, что существует «анклав», который не интегрирован в национальную экономику. Действительно, главная польза от айтишников — то, что они тут косвенные налоги платят и зарплаты тратят. Еще один принципиальный упрек: «невнятное идеологическое наполнение». Было бы наполнение «внятное» — претензий бы, видимо, не было. Это же не просто «анклав», это гавань, дарованная самим Лукашенко. Теперь выясняется, что все-таки нужен дополнительный контроль.

Еще Клишевич предложил «максимально связать ИТ-сферу государственными заказами, что будут оплачиваться в счет налоговых вычетов, которые имеет эта сфера. Кроме того, нужна реформа налого­обложения, приемлемая для всех сторон. К примеру, ряд американских компаний подчиняется американскому антиофшорному законодательству и платят налог с оборота в бюджет штата, независимо от места фактической деятельности. Как минимум, у нас не должно быть ситуации, когда деньги, сэкономленные за счет отмены платежей в белорусский ­ФСЗН (речь идет о нескольких миллионах долларов), поступают в американский бюджет в качестве антиофшорного налога».

Эксперты КЭФ проанализировали тезис о необходимости максимально связать ИТ-сферу государственными заказами: разрыв в доходах связан с производительностью труда, даже при налоговых льготах средний резидент ПВТ платит в 3,5 раза больше подоходного налога. Но история с то ли опальными, то ли сверхважными для экономики айтишниками гораздо глубже, уверен Чалый.

— Я хочу поговорить о расколе и дуальности. ИТ и ПВТ в частности оказались на острие двух противоборствующих тенденций. Ребята оттуда действительно олицетворяют движущую силу буржуазно-демократической революции. Это люди, независимые от государства, которые конкурентны на мировом рынке, которым нужно нечто большее, чем отсутствие необходимости есть лебеду. И ИТ-отрасль оказалась в центре двух мощных сил. А судьба таких образований, существующих долгое время за счет того, что уравновешиваются две тенденции, как правило, незавидная, — говорит эксперт.

Когда ситуация относительного равновесия нарушается, как правило, образования распадаются. Это работает даже в геополитике — к примеру, феномен Югославии был в том, что она была на стыке западного и советского мира. Это было довольно искусственное образование, и его существование поддерживалось мирным противостоянием двух систем. Как только холодная война закончилась, напряжение с обеих сторон спало, страна распалась, отмечает Чалый.

Сергей Чалый также обращает внимание на историю с группой «Галасы Зместа», которую Беларусь попыталась отправить на «Евровидение».

— Не думал, что группа еще раз всплывет в новостной повестке. Казалось, достаточно того, что она выступила на сцене разгромленного Купаловского театра, в отношении которого власти поддерживают иллюзию продолжения работы. И не важно, что не осталось труппы, школы, традиций, режиссера… Это имитация существования. Правда, раньше в Купаловский было не попасть, причем билеты были по довольно высоким ценам, а сейчас их раздают бесплатно сторонникам власти, — удивляется Чалый.

Но — группу не только выпустили на сцену Купаловского, но и наградили участием в «Евровидении».

— Понятно, что в произведении нет ничего, что имело бы хоть какие-то шансы на конкурсе. Говорить о том, что едем не за победой, а ради участия — не укладывается в обычную логику. Мы всегда, в отличии от многих стран, вроде Великобритании, Франции, Германии, крайне серьезно относились к конкурсу, и все пытались найти к нему ключ, вели тщательный отбор.

Чалый цитирует статью Виктора Мартиновича о том, что есть несколько возможных мотивов такого выбора: к примеру, наградить «своих» или наказать оказавшихся идейно чуждыми. Третий же вариант — это логика сожжения мостов.

— Раньше всегда после силовых судорог, после осознания того, что уже натворили, была попытка нормализации отношений — с обществом, с Западом, с инвесторами. Сейчас такой попытки не ожидается.

«Дык складаецца ўражанне, што ў сітуацыі канчаткова спаленых мастоў, менавіта, гэта робіцца асноўным сэнсам існавання афіцыйнага сектара дзяржаўнай культуры. Каб у „змагароў“ „рвала пукан“», — пишет Мартинович.

— Это комические куплеты с троллингом Запада, европейских ценностей. И очень было интересно смотреть, как их «конструктивные телеграм-каналы» (не путать с деструктивными) это комментировали. Речь шла вовсе не о песне и исполнителях, а о том, что это доставит неприятные ощущения «свядомым». А потом, после исключения песни, риторика поменялась на: вот она хваленая демократия Запада, мы так и знали, что песню не пропустят. Это как высморкаться в приличном обществе, быть изгнанным оттуда — и говорить, какие там все негодяи. Хотя именно на это и был расчет — что выгонят, — уверен Сергей Чалый.

Он подчеркивает: надежды на то, что власть вернется к политике нормализации, нет. Соответственно, власть решает делать что-то такое, что вызовет максимальный дискомфорт другой части общества.

Чем закончится роковое противостояние, или Как устроить историческую катастрофу

Чалый вспомнил книгу Александра Ахиезера «Россия. Критика исторического опыта». Он в качестве главного феномена, объясняющего кульбиты российской истории, разбирает концепт раскола. Понятие это шире того, которое возникло в церковной среде, но одним из важных его признаков было то, что автор называет «внутренняя ценностная непереходимость». Это когда есть две противоборствующие системы ценностей, две культуры внутри общества — и максимальный идеал одной является самым негативным для другой.

— Это не просто спор внутри рамок. Это спор о самих рамках. Это как с кровной местью: все забыли уже, кто первым начал, и теперь твои поступки определяются даже не собственной пользой, а главным образом желанием нанести максимальный урон противоположной стороне.

Как правило, такое противостояние рождает очень специфическую культуру — манихейскую, дуальную по своей природе, считает Чалый. В основе этого мировоззрения — существование двух начал, двух сил: противоположных и чужеродных, не имеющих между собой ничего общего. Света и тьмы. Все негативное объявляется происками врагов, порождением дьявола и т.д.

— Чтобы убедиться в актуальности концепции в Беларуси, достаточно посмотреть авторские передачи наших публицистов на ТВ — про тайные пружины и т.п. Рекомендую для этих целей именно передачи Азаренка — это нечто беспримесное, глубинное и искреннее. Он — квинтэссенция этого мировоззрения. «Прокляни их, Боже, прокляни! Сохрани их, Боже, сохрани!» — манихейство в классическом виде, — говорит аналитик.

В нормальных странах, не подверженных социокультурному расколу, есть противоборствующие стороны, но они спорят не о конечном идеале, а о пути его достижения. Здесь же не просто идеал разный — он у сторон полностью противоположен, уточняет эксперт.

Итак, есть ситуация, когда носитель старой архаичной культуры не может вместить в свое мировоззрение некие новации. Уход в архаику как защитный механизм и наделение агентов изменений негативными чертами ставит под угрозу хрупкий мир. Проблема сложная, и решений у нее два. Одно, как известно, простое и неправильное. И это решение — убрать оппонента.

— При этом объявляется Год национального единства — в ситуации, когда совершенно очевидно, что оно потеряно. Под это мы выбираем День единства, конференции проводим, планы мероприятий утверждаем, комиссию можно создать, а то и Министерство единства. Но действия противоположны риторике, они направлены на разжигание, все эти заявления про «давайте нам немецкий порядок, а там и „Мерседес“ у нас появится». Будто эти 12 лет [имеет в виду времена «германского Рейха» в 1933—1945 годах] в истории Германии были причиной появления «Мерседеса», а не некой аберрацией, которую все немцы пытаются осознать и забыть, — аргументирует Чалый.

Ахиезер пишет о том, что из-за того, что одна сторона начинает воспринимать другую как врага, как причину всех бед, способа работать с расколом оказывается всего два — инверсия и медиация.

Инверсия — это метание из одной крайности в другую, когда одна сторона побеждает другую. Инверсий в истории России Ахиезер к началу 90-ых насчитал 13, из них четыре — фактические катастрофы. Это когда одна из сторон идет на «окончательное решение» раскольного вопроса.

— В таком противостоянии есть соблазн — убрать вообще этих мешающих, противостоящих людей. Они — враги, они — носители всего сатанинского. Это попытка уничтожения противоположной стороны. Но фокус в том, что это не раскол между — это раскол внутри. Это как с гражданской войной — она проходит не только внутри страны, внутри семьи, но и внутри каждой души. Это самоубийственная вещь. Попытка не развязать узел, а разрубить, ведет к катастрофе, — подчеркивает Сергей Чалый.

Он обращает внимание на то, что пропаганда огрызается на другую сторону, при этом настаивая, что именно они — большинство. Вот только под все эти разговоры о большинстве действия идут такие, будто это прижатое к стенке меньшинство, отстреливающееся и отплевывающееся.

Чалый предполагает, что Лукашенко не случайно стал заводить напряженные разговоры о едином отечестве с Россией.

— Мол, это же и наши отчасти вакцины, и где-то наша нефть, наши общие, славянские динозавры гнили… Многие этот переход от многовекторности к маловекторности объясняли тем, что западное крыло оказалось отрезано. Однако вернемся к манихейскому представлению. Человек в своих глазах хочет быть хорошим, воином света — и поэтому Лукашенко говорит силовикам про «передовой отряд армии добра и созидания». Но человек — существо социальное, ему важно быть в социуме, а ощущение одиночества и меньшинства во многом приводит к гиперкомпенсации. Вот и хочется Александру Лукашенко почувствовать реальную опору, сказать: ну, кто теперь против нас с Владимиром Владимировичем?

А нормально победить можно?

Сергей Чалый обращает внимание на то, как меняется риторика провластной стороны.

Человек с голосом, похожим на Караева, сперва говорит про Тихановского: «Этот быдлоган страну хотел раскачать: на покосившихся заборах, стройках каких-то предрайисполкомов и -сельсоветов, как они себе там пять рублей украли. Я говорил позавчера в интервью, что он, эта тварь, в России видел во много раз хуже все эти вопросы, но там он рот свой поганый не открывал: „Мы с мусорами разберемся!“. А тут приехал на самую тишайшую ниву, на самое покорное население, на самых лучших милиционеров в мире!!! И начал: „Мусора“ там, „Мы раскачаем эту власть“, видя, что ему нет противодействия. Хорошо, что его хлопнули».

— То есть враг — этот «баламут». Но, судя по последним речам, теперь врагом становится весь народ.

«Я вот, чем больше думаю обо всем этом… [далее неразборчиво] туповатый и недалекий в большинстве своем, вот правильно говорят — „жирные обыватели“. Они никогда ни за кого. Они за то, чтобы им жилось лучше и даже спокойнее. Дальше пяти метров вокруг себя они не видят. У них потребности ограничены: их личное благосостояние. Потом они начинают размышлять, от скуки, какой могла бы быть страна. Они очень легко поддаются влиянию извне, когда готовые выводы им преподносятся журналистами и политологами, телеграм-каналами. Сами они ни анализировать, ни думать не всегда умеют. Не государевы они люди!» — говорит человек с голосом похожим на Караева.

— Тут очевидно противоречие. Либо это народ, у которого потребность — только личное благосостояние, либо все-таки они озабочены судьбой страны. Об этом не начинают думать «от скуки» — это мыслительная деятельность более высокого порядка. То есть раньше была борьба против каких-то «агентов изменения», сейчас власть фактически признается, что идея овладела массами. И враг уже повсюду, и враг — твой народ, — отмечает Сергей Чалый. — Уже очевидно: чем больше будут искать «врагов», тем больше будут их находить. Потому что на противоположной стороне уже не один Тихановский, и население уже совсем другое.

Оценивая масштабы противостояния и то, как разделилось население, Чалый цитирует социологов Рыгора Астапеню и Андрея Вардомацкого.

Первый говорит, что у Лукашенко около 20 процентов — «нерастворимый остаток». Более 50 процентов — «свядомые» и «змагары», и порядка 25% — люди нейтральные и не определившиеся.

— При этом он почему-то считает эти 25% как противостоящие 50-ти. Тут важный феномен — произошла инверсия по Ахейзеру. Ситуация сейчас обратная той, что была несколько лет назад. Тогда сторонников Лукашенко было более 50%, 20% — оппозиционное гетто, а остальные — не определившиеся. Важно то, куда эти люди примыкают на плебисцитах — а это «болото» обычно присоединяется к предполагаемому большинству. Но большинство уже на другой стороне. Их уже нельзя приплюсовывать к сторонникам Лукашенко, которые не выиграют уже никакой плебисцит, — уверен Чалый.

Вардомацкий говорит, что есть разные шкалы оценки ситуаций. Вот есть сторонники перемен, они сравнивают то, что есть сейчас, с тем, насколько было бы лучше, если бы Беларусь пошла другим путем.

— И это не «от скуки», как думают власти. Это «от досуга», когда не нужно работать от зари до зари, чтобы обеспечивать минимальные физиологические и бытовые потребности, — уверен Чалый.

Есть вторая группа, они сравнивают Беларусь с 90-ыми. Ее позицию хорошо озвучивала Наталья Кочанова, недоумевающая, чего людям не хватает: бомбы же не рвутся и лебеду не едим — вроде бы и хорошо.

— Потребность одной стороны — участие в принятии решений относительно собственной судьбы. Второй — желание сбросить эту ответственность, — говорит аналитик. — И однажды оказавшись в ситуации раскола, его можно воспроизводить много раз. А попытки этот раскол преодолеть уничтожением соперников приводят к тому, что раскол не устраняется, а начинает транслировать себя в истории, и общество начинает примиряться с этим расколом. Появляется идеология, которую Ахиезер называет псевдо-синкретизмом: это попытка соединить несоединяемое, придумать что-то, что вроде объединяет в себе и одни, и другие ценности.

К примеру, в истории России это сумел сделать Ленин, считает Чалый. Он был великолепным коммуникатором и сумел убедить всех, что он и партия большевиков исполняют чаяния всех.

— Но это псевдо-синкретизм — и рано или поздно он разваливается. В какой-то момент и Лукашенко был таким ответом на раскол 90-ых между прогрессивной и условно консервативной частями общества. Его стихийный буддизм, возможно, и есть такой синкретизм: он и патерналистская фигура, и постоянно говорит о модернизации, он пытался замазать противоречия. Сейчас происходит обнажение приема, он возвращается в состояние того первичного бульона, из которого вышел, как Афродита из пены морской: вышел из насилия, из вынесенного из ЦИКа Гончара, из социального государства, которое было побочным продуктом работы по укреплению вертикали.

И когда становится очевидным противоречие между группами населения, начинается поиск врага. Того, с которым надо воевать прямо внутри страны. А это — собственное население. Но уже произошла инверсия, произошел ценностный переворот. И что делать? Появляется соблазн «окончательно решить змагарский вопрос».

— Ахиезер уверен, что такие попытки ни к чему не приводят, они самоубийственны. Это — историческая катастрофа. Мы многократно говорили о том, как важно не уподобляться сопернику. Я прекрасно понимаю людей и состояние, в котором они оказались. Увеличилась агрессия, вожди не те, звали не туда или не звали вовсе… Это просто давление авторитарной, а во многом тоталитарной системы. Разлитое насилие никуда не девается. Оно проявляется и на бытовом уровне. Мы живем в скороварке под огромным давлением. И это неизбежно находит свое проявление. Эта фрустрация должна куда-то деваться, — говорит Чалый.

Одна сторона никогда не сможет победить другую, какой бы мощной, влиятельной или прогрессивной она ни была, уверен он. Все, как в Великой французской революции, начнется ценностями просвещения и прогресса, а закончится почему-то гильотиной.

— Единственный способ, с помощью которого весь цивилизованный мир научился жить в мире: договориться о приличиях. Не надо действовать так, чтобы посмотреть, как у других будут «пуканы рваться». Не надо сморкаться в скатерть, если есть салфетка. Псевдо-синкретизм соединяет группы искусственно, а надо действовать исходя из того, что и там, и там — наши. И интересы людей с противоположной стороны тоже надо учитывать. 

Не такое уж непримиримое противоречие: они боятся возврата к 90-ым, но решить сами свою судьбу не хотят и готовы это делегировать. Делегировать тем, кто скажет: мы знаем, как действовать, мы понимаем, чего вы хотите и сделаем хорошо для всех. Речь не о 90-ых, а о прекрасной Беларуси будущего. 

И я сейчас не об искусственном соединении архаики с модернизацией, а о нормальной медиации. Когда-то был запрос на патернализм, сейчас — на матернализм, на эмпатию даже к тому, кто не разделяет твои ценности. Это забота. Матернализм — эпоха будущего, — резюмирует Чалый.